Ubuntu on Garfeild

Несколько недель назад мне попалась в руки очень интересная книга, и на днях ближе к ее концу в тексте я наткнулся на интересное, на мой взгляд, место. Уж очень оно мне показалось сильным. Да и чисто технические посты в своем блоге пора немного разбавить.

Кстати, прошу комментировать цитату, которую я пока оставил не подписанную.  Очень хочется, чтобы кто-то попытался узнать автора и указал бы это в комментарии. После определенного количества комментариев я обновлю пост  и впишу имя автора. Это так, маленький соц.опрос для себя.

Разморщил. Та же  табачная радуга, обведенная прикрасненным  белком, но
смотрели глаза омытее:
- Ну, значит – облагороженная стадность. Боязнь остаться  одному. Вне
коллектива. Вообще это не ново. Френсис Бэкон еще в XVI веке  выдвинул такое
учение  – об идолах. Он говорил, что люди не склонны жить чистым опытом, им
легче  загрязнить его предрассудками. Вот  эти  предрассудки  и есть  идолы.
Идолы рода, как называл их Бэкон. Идолы пещеры…
Он сказал – “идолы  пещеры”, и  Олегу представилась  пещера: с костром
посередине,  вся   затянутая  дымом,  дикари   жарят  мясо,  а  в   глубине,
полунеразличимый, стоит синеватый идол.
- … Идолы театра…
Где же идол? В вестибюле? На  занавесе? Нет, приличней,  конечно  – на
театральной площади, в центре сквера.
- А что такое идолы театра?
- Идолы  театра – это  авторитетные  чужие мнения,  которыми  человек
любит руководствоваться при истолковании того, чего сам он не пережил.
- Ох, как это часто!
- А иногда – что и сам пережил, но удобнее верить не себе.
- И таких я видел…
- Еще идолы театра – это неумеренность в согласии  с  доводами науки.
Одним словом, это – добровольно принимаемые заблуждения других.
-  Здорово!  -  очень  понравилось  Олегу.-  Добровольно принимаемые
заблуждения других! Да!
- И, наконец, идолы рынка.
О!  Это представлялось легче всего! – базарное тесное кишение  людей и
возвышающийся над ними алебастровый идол.
-  Идолы  рынка  -   это   заблуждения,  проистекающие   от  взаимной
связанности сообщности людей.  Это ошибки, опутывающие человека  из-за того,
что установилось употреблять формулировки,  насилующие разум. Ну,  например:
враг народа! не наш человек! изменник! – и все отшатнулись.
Нервным вскидыванием то одной,  то другой руки Шулубин поддерживал свои
восклицания – и опять это походило на  кривые  неловкие  попытки взлететь у
птицы, по крыльям которой прошлись расчисленные ножницы.
В спины им  прижаривало не по весне горячее солнце: не давали тени  еще
не слившиеся ветки,  отдельно  каждая с  первой озеленью. Еще не раскаленное
по-южному небо сохраняло голубизну  между  белых хлопьев дневных переходящих
облачков. Но не видя или не веря, взнеся палец над головой, Шулубин тряс им:
- А над всеми идолами – небо страха!  В серых тучах – навислое
небо  страха.  Знаете, вечерами,  безо всякой  грозы, иногда наплывают такие
серо-черные толстые низкие  тучи, прежде времени мрачнеет, темнеет, весь мир
становится неуютным и хочется только спрятаться под крышу,  поближе к огню и
к родным. Я двадцать пять лет  жил под таким небом – и я спасся только тем,
что гнулся  и  молчал. Я  двадцать  пять лет молчал,  а может  быть двадцать
восемь, сочтите сами, то молчал для жены, то молчал для детей, то молчал для
грешного  своего тела. Но жена моя умерла. Но тело мое – мешок с дерьмом, и
дырку   будут  делать  сбоку.  Но  дети  мои  выросли  необъяснимо  черствы,
необъяснимо! И если дочь  вдруг стала писать и  прислала мне вот  уже третье
письмо (это не сюда,- домой, это я за два  года считаю) – так  оказывается
потому,  что парторганизация  от нее  потребовала нормализовать  отношения с
отцом, понимаете? А от сына и этого не потребовали…
Водя косматыми бровями, всей своей взъерошенностью Шулубин повернулся к
Олегу – ах, вот  кто он был! он  был сумасшедший  мельник из  “Русалки”  -
“Какой я мельник?? – я ворон!!”
- Я уж не знаю – может мне дети эти приснились?  Может их  не было?..
Скажите, разве человек – бревно?! Это бревну безразлично – лежать ли ему в
одиночку или рядом с  другими бревнами.  А я  живу  так,  что  если  потеряю
сознание, на пол упаду,  умру – меня и несколько суток соседи не обнаружат.
И все-таки  -  слышите, слышите! – он вцепился в плечо Олега, будто боясь,
что тот не услышит,-  я  по-прежнему  остерегаюсь, оглядываюсь! Вот что я в
палате  у вас осмелился произнести – в Фергане я этого не скажу! на  работе
не скажу! А то, что вам сейчас говорю  – это потому, что  стол операционный
мне уже подкатывают!  И то бы: при третьем не стал!  Вот как.  Вот куда меня
приперли… А  я кончил сельскохозяйственную академию. Я  еще кончил  высшие
курса  истмата-диамата. Я  читал лекции по нескольким специальностям -  это
все  в  Москве.  Но  начали падать  дубы.  В  сельхозакадемии  пал  Муралов.
Профессоров заметали десятками.  Надо  было признать  ошибки? Я их  признал!
Надо  было отречься? Я отрекся! Какой-то процент ведь  уцелел же?  Так вот я
попал в этот процент. Я ушел в чистую биологию – нашел себе тихую гавань!..
Но началась чистка  и там,  да какая! Прометали кафедры  биофаков. Надо было
оставить лекции? – хорошо, я их оставил. Я ушел ассистировать,  я  согласен
быть маленьким!
Палатный молчальник – с какой легкостью он говорил! Так у него лилось,
будто привычней дела не знал – ораторствовать.
- Уничтожались учебники  великих ученых, менялись программы – хорошо,
я согласен! -  будем учить  по новым. Предложили: анатомию,  микробиологию,
нервные  болезни  перестраивать  по  учению  невежественного агронома  и  по
садоводной  практике. Браво,  я  тоже  так  думаю,  я  -  за!  Нет,  еще  и
ассистентство  уступите! – хорошо, я не спорю, я буду методист. Нет, жертва
неугодна, снимают и с  методиста – хорошо, я согласен, я буду библиотекарь,
библиотекарь в далеком Коканде! Сколько я отступил! – но все-таки я жив, но
дети  мои кончили институты. А библиотекарям спускают тайные списки:
уничтожить  книги  по лженауке  генетике! уничтожить все  книги  персонально
таких-то! Да  привыкать  ли нам? Да разве сам я  с  кафедры диамата четверть
века  назад  не  объявлял  теорию  относительности   -   контрреволюционным
мракобесием? И я составляю акт, его подписывает мне парторг, спецчасть -  и
мы  суем  туда, в  печку  -  генетику! левую эстетику!  этику! кибернетику!
арифметику!..
Он еще смеялся, сумасшедший ворон!
-  … Зачем нам  костры на улицах,  излишний этот драматизм?  Мы – в
тихом уголке, мы – в печечку, от печечки тепло!.. Вот куда меня приперли -
к печечке  спиной… Зато  я вырастил  семью.  И дочь моя, редактор районной
газеты, написала такие лирические стихи:

Нет, я не хочу отступаться!
Прощенья просить не умею.
Уж если драться – так драться!
Отец? – и его в шею!

Бессильными крыльями висел его халат.
- Да-а-а-а… – только и мог отозваться  Костоглотов.- Согласен, вам
не было легче.
- То-то.- Шулубин поотдышался, сел равновесней и заговорил спокойнее:
- И скажите, в чем загадки чередования этих периодов Истории? В одном и том
же  народе за каких-нибудь  десять  лет спадает  вся общественная энергия, и
импульсы доблести, сменивши знак, становятся  импульсами трусости. Ведь я же
-  большевик с  семнадцатого года.  Ведь как же я смело разгонял в  Тамбове
эсеро-меньшевистскую думу, хотя  только  и было у  нас – два пальца в рот и
свистеть. Я – участник гражданской войны. Ведь мы же ничуть не берегли свою
жизнь!  Да мы просто счастливы  были  отдать ее за  мировую революцию! Что с
нами сделалось? Как мы  могли поддаться? И  – чему  больше?  Страху? Идолам
рынка?  Идолам  театра?  Ну  хорошо,  я  – маленький  человек,  но  Надежда
Константиновна Крупская?  Что ж она – не понимала, не видела? Почему она не
возвысила  голос? Сколько  бы стоило  одно ее выступление для всех нас, даже
если б оно  обошлось  ей в жизнь?  Да может быть мы бы все переменились, все
уперлись – и дальше бы не пошло? А Орджоникидзе? – ведь это  был  орел! -
ни Шлиссельбургом, ни каторгой его не взяли – что ж  удержало его один раз,
один раз выступить  вслух против Сталина? Но они предпочли загадочно умирать
или кончать самоубийством – да разве это мужество, объясните мне?
-  Я  ли  – вам,  Алексей  Филиппович!  Мне ли  -  вам… Уж  это вы
объясните.
Шулубин вздохнул и попробовал изменить  посадку на скамье.  Но было ему
больно и так, и сяк.
-  Мне интересно другое. Вот вы родились  уже после революции.  Но  -
сидели. И что ж – вы разочаровались в социализме? Или нет?
Костоглотов улыбнулся неопределенно.
Шулубин освободил одну руку, он поддерживался ею на скамье, слабую уже,
больную руку, и повис ею на плече Олега:
- Молодой человек! Только не сделайте этой ошибки! Только из страданий
своих  и из этих жестоких лет не  выведите,  что виноват социализм. То есть,
как бы вы ни думали, но капитализм все равно отвергнут историей навсегда.
-   Там   у  нас…   там   у  нас  так   рассуждали,  что  в  частном
предпринимательстве очень много хорошего.  Жить  – легче, понимаете? Всегда
все есть. Всегда знаешь, где что найти.
- Слушайте, это обывательское рассуждение! Частное предпринимательство
очень  гибко,  да,  но  оно  хорошо  только  в  узких пределах. Если частное
предпринимательство  не  зажать  в  железные клещи,  то  из  него  вырастают
люди-звери, люди биржи,  которые  знать  не  хотят удержу  в  желаниях  и  в
жадности.  Прежде,  чем  быть обреченным  экономически,  капитализм уже  был
обречен этически! Давно!
- Но  знаете,- повел Олег лбом,- людей,  которые  удержу не знают  в
желаниях и  жадности, я, честно говоря, наблюдаю и у  нас. И совсем не среди
кустарей с патентами.
- Правильно!  – все тяжелей ложилась рука Шулубина  на плечо Олега.-
Так потому  что:  социализм -  но  какой?  Мы  проворно поворачивались,  мы
думали: достаточно изменить способ производства – и сразу изменятся люди. А
-  черта лысого! А – нисколько не  изменились.  Человек есть биологический
тип! Его меняют тысячелетия!
- Так – какой же социализм?
-  А  вот,  какой?  Загадка?  Говорят  -  “демократический”,  но  это
поверхностное  указание:  не на суть социализма, а только на вводящую форму,
на  род государственного устройства. Это  только  заявка, что не будет рубки
голов, но ни слова  – на чем  же социализм этот будет строиться.  И  не  на
избытке  товаров можно  построить  социализм,  потому  что  если люди  будут
буйволами – растопчут  они и эти  товары. И не  тот  социализм, который  не
устает повторять  о ненависти – потому что не  может строиться общественная
жизнь на ненависти. А  кто  из  года в год пламенел ненавистью,  не  может с
какого-то одного  дня сказать: шабаш!  с  сегодняшнего  дня я отненавидел  и
теперь  только  люблю.  Нет,  ненавистником  он  и  останется,  найдет  кого
ненавидеть поближе. Вы не знаете такого стихотворения Гервега:

Wir haben lang genug geliebt…

Олег перехватил:

- Und wollen endlich hassen!*

Еще б не знать. Мы его в школах учили.
————–
*Мы достаточно долго любили
И хотим, наконец, ненавидеть!
- Верно-верно, вы учили его в школах! А ведь это  страшно! Вас учили в
школах ему, а надо бы учить совсем наоборот:

Wir haben lang genug gehasst,
Und wollen endlich leben!*

К  чертовой матери с вашей  ненавистью, мы наконец хотим любить! – вот
какой должен быть социализм.
- Так – христианский, что ли? – догадывался Олег.
- “Христианский” – это слишком запрошено. Те партии, которые так себя
назвали, в обществах, вышедших из-под Гитлера и  Муссолини,  из кого и с кем
берутся такой  социализм строить – не представляю.  Когда  Толстой  в конце
прошлого века  решил  практически  насаждать в обществе  христианство – его
одежды оказались  нестерпимы  для современности, его  проповедь не  имела  с
действительностью никаких связей. А я бы сказал: именно для России, с нашими
раскаяниями, исповедями  и мятежами, с  Достоевским, Толстым и  Кропоткиным,
один только верный социализм есть: нравственный! И это – вполне реально.
Костоглотов хмурился:
- Но как это можно понять и представить – “нравственный социализм”?
-  А  нетрудно и представить! – опять оживлялся Шулубин, но без этого
всполошенного выражения мельника-ворона. Он  -  светлей оживился и,  видно,
очень ему хотелось Костоглотова убедить. Он говорил раздельно, как урок:  -
Явить миру такое общество, в котором все отношения, основания и законы будут
вытекать из нравственности – и только из нее! Все  расчеты: как воспитывать
детей? к чему их готовить? на что направить труд  взрослых? и  чем занять их
досуг? -  все это  должно  выводиться только из требований  нравственности.
Научные исследования? Только те, которые не пойдут в ущерб нравственности -
ив первую очередь  самих  исследователей. Так и во  внешней политике!  Так и
вопрос о  любой границе: не о  том думать, насколько этот шаг  нас обогатит,
или усилит, или  повысит наш престиж, а только об  одном: насколько он будет
нравственен?
- Ну, это  вряд ли возможно! Еще двести лет! Но подождите,-  морщился
Костоглотов.- Я чего-то не ухватываю. А где  ж у вас – материальный базис?
Экономика-то должна быть, это самое… – раньше?
-  Раньше?  Это у  кого  как.  Например,  Владимир  Соловьев  довольно
убедительно развивает,  что можно и нужно экономику строить – на  основании
нравственности.
- Как?..  Сперва  нравственность,  потом экономика?  -очудело  смотрел
Костоглотов.
- Да!  Слушайте, русский человек,  вы  Владимира Соловьева  не читали,
конечно, ни строчки?
————–
* Мы так долго ненавидели
И хотим, наконец, любить!
Костоглотов покачал губами.
- Но имя-то хоть слышали?
- В тюряге.
- А Кропоткина хоть страницу читали? “Взаимопомощь среди людей…”?
Все то же было движение Костоглотова.
- Ну да, он  же  неправ, зачем  его читать!.. А Михайловского? Да нет,
конечно, он же опровергнут, и после этого запрещен и изъят.
-  Да когда читать!  Кого читать! -  возмутился Костоглотов.- Я весь
век горблю, а меня со всех сторон теребят: читал ли? читал? В армии я лопату
из рук не выпускал  и в лагере – ее же, а в ссылке сейчас – кетмень, когда
мне читать?
Но -  растревоженное и настигающее выражение светилось на круглоглазом
мохнобровом лице Шулубина:
- Так  вот  что такое нравственный социализм:  не  к счастью устремить
людей,  потому что  это тоже  идол  рынка  – “счастье”! -  а  ко взаимному
расположению. Счастлив и зверь, грызущий добычу, а взаимно расположены могут
быть только люди! И это – высшее, что доступно людям!
- Нет,  счастье – вы  мне оставьте! – живо настаивал Олег.- Счастье
вы  мне  оставьте, хоть на  несколько  месяцев  перед  смертью! Иначе  – на
черта..?
- Счастье  – это мираж! – из  последних  сил настаивал  Шулубин.  Он
побледнел.- Я вот  детей воспитывал  -  и был счастлив. А  они мне в  душу
наплевали. А я для этого счастья книги с истиной – в печке жег. А тем более
еще так называемое “счастье будущих поколений”. Кто  его может выведать? Кто
с  этими  будущими  поколениями  разговаривал -  каким еще идолам они будут
поклоняться?  Слишком  менялось  представление  о  счастье   в  веках,  чтоб
осмелиться  подготовлять  его  заранее.  Каблуками   давя  белые  буханки  и
захлебываясь  молоком  -  мы  совсем  еще  не  будем  счастливы.  А  делясь
недостающим – уже  сегодня  будем! Если только  заботиться о “счастьи” да о
размножении  -  мы   бессмысленно  заполним   землю  и  создадим   страшное
общество… Что-то мне плохо, вы знаете… Надо пойти лечь…